Рубрикатор
 
Города
Области
Документы
Статьи
О сайте
Почтовые индексы
Контакты

 
 

Землевладение и хозяйство князей

Дальше X века известия о частных владениях не идут. Единственный источник, который поставляет их нам, — Повесть временных лет. Но ее сообщения давно заподозрены в легендарности,2 и это — не единственная сложность, встающая перед исследователем, ибо помимо «сказочности», они чрезвычайно немногочисленны и крайне лапидарны. Тут раскрывается главная особенность летописи как исторического источника, односторонне освещающего прошлое, озабоченного больше межкняжескими и внешнеполитическими происшествиями, нежели внутренними явлениями социально-экономического порядка.

В новейшей историографии в качестве классических примеров княжеского землевладения на Руси X в. фигурируют села Ольжичи и Будутино, принадлежавшие Ольге, Берестово — Владимиру Святославичу, Ракома под Новгородом Ярославу Мудрому.1 Ради осторожности из этого, скажем прямо небогатого, перечня следовало бы исключить два названия — Ракому и Берестово. Повесть временных лет Ра-кому селом не именует, а только указывает: «Вставше новгородци, избиша варяги во дворе Поромони. И разгневася Ярослав, и шед на Роком, седе въ дворе».2 Берестово хотя и называется «сельцом», но говорить о нем как о чисто хозяйственном заведении нет оснований. Оно напоминает загородную резиденцию киевского князя. Владимир часто сиживал там, разгонял скуку с наложницами, здесь и умер. Особенно ярко политическая роль Берестова изображена в описаниях ссоры Ярославичей, закончившейся изгнанием Изяслава из Киева-«Изиде Изяслав ис Кыева, Святослав же и Всеволод внидоста в Киев, месяца марта 22, и седоста на столе на Берестовомь, преступивша заповедь отню»1. Следовательно, вокняжиться в Киеве или Берестове — одно и то же.

Итак, из всей номенклатуры княжеских сел остаются два — Ольжичи и Будутино, соединяемые с хозяйственной деятель­ностью Ольги. Куда были направлены хозяйственные интере­сы вдовствующей княгини? Раскроем летопись: «Иде Вольга Новугороду, и устави по Мьсте повосты и дани и по Лузе об­роки и дани; и ловища ея суть по всей земли, знаменья и места и повосты, и сани ее стоять в Плескове и до cere дне, и по Днепру перевесища и по Десне, и есть село ее Ольжичи и до­селе». Оставив в стороне упорядочение взимания даней, предпринятое Ольгой, видим, что поиски и эксплуатация про­мысловых угодий заботят княгиню. Освоение их происходит не только в результате вольного захвата земельных массивов, но и устройства сел: Ольжичи, как явствует из текста, стало одним из таких хозяйственных мест, которое стягивало в еди­ном промысловом комплексе заведенные перевесища. Если вслед за С.В.Бахрушиным под «знаменьями» понимать борт­ные угодья,3 можно с уверенностью сказать, что охота на пушного зверя и пернатую дичь, добыча меда и воска — вот в чем смысл предпринимательства Ольги.

Недаром перевесища находились также под Киевом: «...а двор княжь бяше в городе, идеже есть ныне двор Вороти-ел авль и Чюдин, а перевесище бе вне града».4

Князья ревниво относились к своим охотничьим загонам, оберегая их от вторжения посторонних. «Лов деюще Свенал-дичю, именем Лют, — рассказывает летописец, — исшед бо ис Киева гна по звери   в лесе. И узре и Олег, и рече: "Кто се о". И реша ему: "Свеналдичь". И заехав, уби и, бе бо ловы дея Олег».1

Охота на пушного зверя, добывание меда и воска, постав­ленные на уровень хозяйственного предпринимательства, в значительной мере, по-видимому, зависели от большого спро­са на эти важнейшие статьи древнерусского экспорта, испы­тываемого константинопольским рынком. Так устанавливает­ся влияние международной торговли на княжеское хозяйство X века.

Кто жил в княжеских селах и были ли они укомплектова­ны постоянными жильцами, мы не знаем, источники молчат на сей счет. М.Н.Тихомиров допускает, что Ольжичи «было на­селено потомками покоренных древлян».2 А наименование «Олжичи» — собственно те люди, которые принадлежали к че­ляди Ольги и по ее имени получили свое прозвище».3 Сущест­вование на Руси X в. обширного корпуса челяди делает пред­положение М.Н.Тихомирова весьма правдоподобным.

Наличие в княжеском хозяйстве скотоводства незаметно. Конечно , лошади у князя и дружинников были. За княжеской конюшней присматривал целый штат конюхов во главе со «старейшиной».4 Но конского поголовья явно не хватало. По словам императора Константина, «руссы стараются жить в мире с печенегами; они покупают быков, коней и овец и от этого живут и легче и привольнее...».5 Примерно в этом же смысле свидетельствуют арабские писатели.1 Русские известия не противоречат иностранным источникам, оповещая потом­ков о мудрых рекомендациях Владимиру его думцев-епис­копов и старцев градских. «Рать многа, — рассуждали они, —-оже вира, то на оружьи и на коних буди».2 Слабое развитие скотоводства надо объяснять новизной княжеского землевла­дения, делавшего в X в. лишь первые шаги.

Аналогичное положение складывалось и с земледелием у князей, которое в изучаемое время едва зарождалось. Следует согласиться с идеей П.Г.Архангельского, С.В.Бахрушина, С.В.Вознесенского о доминирующем значении промыслов в хозяйственных предприятиях первых Рюриковичей.3 Нельзя, однако, принять мотивировку этого факта, выдвигаемую С.В.Бахрушиным. Основная причина, по его мнению, состояла в том, что на протяжении X в., а тем более раньше, земледелие не играло первостепенной роли в экономике Древней Руси и только во второй половине XI в. оно приобретает ведущее значение.4 Б.Д.Греков был полностью прав, когда отклонил эти суждения С.В.Бахрушина, хотя из признания земледельче­ского характера древнерусской экономики вовсе не следует, что вотчина с самого начала должна быть земледельческой. У Б.Д.Грекова, к сожалению, так и вышло: свои важные и плодо­творные наблюдения о господстве земледелия на Руси он ав­томатически перенес на владельческое, в частности княже-хозяйство. «Я не могу здесь повторять того, что было с     сказано выше в главе III (раздел о сельском хозяйстве и ельскохозяйственной технике в Древней Руси. - И.Ф.), но умаю, — писал Б.Д.Греков, - что тот, кто захочет поддер­жать мнение, высказанное моим критиком (С.В.Бахрушиным. — ИФ-)> должен опровергнуть сначала все собранные выше аргументы, а потом уже говорить о том, легендарны или неле­гендарны факты о селах X в.»1. Приглашая опровергнуть све­денные им факты о земледелии на Руси, Б.Д.Греков понимал колоссальную сложность, если не безнадежность, подобной затеи. Но для доказательств о промысловом направлении кня-жого хозяйства в X в. совсем не обязательно и даже бессмыс­ленно ревизовать представления, утверждающие господство земледелия в масштабе Древнерусского государства, так как это разные проблемы.

Согласно С.В.Юшкову, княжеский домен X в. — учереж-дение довольно устойчивое, прошедшее ряд этапов в своем развитии. Одной из начальных стадий образования домена он считает организацию княжеких сел.2 Следующий шаг — появ­ление городов у князей на праве собственности.3 «Можно, на­пример, думать, - поясняет С.В.Юшков, - что всякий город, строившийся по инициативе князя и на его средства, принад­лежал ему на особом праве».4 Не касаясь пока существа во­проса, заметим, что такая последовательность в росте княже­ского «домена» противоречит источникам, которыми распола­гает историческая наука. По свидетельству автора Повести временных лет, к строительству городов приступил еще Олег: «Се же Олег нача городы ставите, и устави дани словеном, кривичем и мери...»1 Градостроительство Олега начато в годы, когда княжеских сел и в помине нет. Олега потом копирует Владимир, ставя «городы по Десне, и по Востри, и по Трубе-жеви, и по Суле и по Стугне».2 Столь же не оригинален был и Ярослав, начавший «ставите городы по Ръси».

Цель создания городов диктовалась потребностями оборо­ны Руси от внешних врагов, то и дело беспокоивших южные пределы молодого государства. «Се не добро, еже мал город около Киева», — роняет реплику Владимир.4 Постройка горо­дов и заселение их лучшими мужами «от словен, и от кривичь, и от чюди, и от вятич» непосредственно вытекает из военных нужд: «...бе бо рать от печенег. И бе воюяся с ними и одолая им».5 Закладка белгородских стен вызвана, по всему вероятию, теми же стратегическими планами: Белгород прикрывал Киев с юго-запада. Стал ли Белгород собственностью Владимира? Видимо, нет. Иначе трудно объяснить деятельность в нем ве­ча, несомненного признака городской свободы6 и устроение белгородской епископии.7

Побудительные причины строительства князьями городов С.В.Юшков понимал слишком упрощенно. «Если бы князья не имели возможности, — писал он, — эксплуатировать городское население своих городов гораздо интенсивнее, чем это было возможно в других городах, то им не было бы смысла их стро­ить и организовывать»8. Автор забывает об общественных функциях княжеской власти, важнейшая из которых состояла в военной защите русских земель. Города, вновь организуемые князьями, — это, в основном, не феодальные центры, «бурги», как полагает С.В.Юшков,1 — а военные форты, отбивающие нападения извне.

Только по поводу Вышгорода сомнения, казалось бы, из­лишне: летопись без обиняков отдает его Ольге. «И възложи-ша на ня дань тяжку, — сообщает она, — 2 части дани идета Киеву, а третья Вышегороду к Ольге; бе бо Вышегород град Вользин».   При всей своей выразительности данный отрывок все же молчит о главном — на каком праве город принадлежал Ольге. Утверждение о собственническом характере владения Вышгородом — не что иное, как интерпретация источника, а не прямое его показание. Но любая интерпретация претендо­вать на универсальность и всеобщую обязательность не мо­жет. Думается, что строить какие бы то ни было выводы, бази­руясь на одном приведенном тексте, рискованно. Другие же известия памятника о Вышгороде подают его в несколько ином свете, чем представляется С.В.Юшкову. Так, например, древнерусский Каин — Святополк, — помышляя о братоубий­стве,  сначала заручается  поддержкой  вышгородских  бояр, под которыми надо, вероятно, понимать верхний слой местно­го земства: «Святополк же приде ночью Вышегороду, отай призва Путшю и вышегородскые болярьце, и рече им: «При-яете ли ми всем сердцемь?» Рече же Путьша с вышегородьци: «Можем главы своя сложити за тя».3 Особенно красноречивы те записи, которые показывают Вышгород в виде обычного княжеского стола наравне с городами вольными: «Седящю Святополку ...Новгороде, сыну Изяславлю, Ярополку седящю Вышегороде, а Володимеру седящю Смолинске»;4 «Мстисла-вичь Всеволод, внук Володимерь...приде к стрыеви своему Ярополку Кыеву. И да ему Вышегород, и ту седе лето одино»;1 «Гюргеви же послушавшю боляр, вывед из Вышегорода сьща своего Андрея и да и Вячеславу»;2 «...вниде в Киев и седе на дедни и на отни столе. Тогды же сед, родая волости детем своим: Андрея посади Вышегороде, а Бориса Турове, а Глеба Переяславли, а Василкови вда Поросье».3 Из всех этих фактов вытекает два возможных, но не одинаково убедительных вы­вода: 1) Вышгород, находясь первоначально в собственности у киевских князей, вскоре по каким-то причинам выпадает из княжеских владений и получает статус вольного города, вы­шедшего из домениального княжеского владения; 2) Вышго­род X в. и позже по положению своему ничем не отличался от других свободных городов Руси. Более правдоподобной пред­ставляется вторая версия, согласующаяся с наблюдениями А.Н.Насонова, который писал: «Вышгород XI — XII вв.возник не из княжеского села, как можно было бы думать, имея в ви­ду слова летописца «Ольгин град» (под 946 г.). В X — XI вв. это не село-замок, а город со своим городским управлением (начало XI в.), населенный (в X в.) теми самыми "руссами", которые ходят в полюдье, покупают однодеревки и отправля­ют их с товарами в Константинополь... Вышгород являлся цен­тром, подобным крупнейшим центрам тогдашней России».

Вспоминая о правительственной деятельности Владимира, древний книжник обобщал: «Бе бо Володимер любя дружину, и с ними думая о строи земленем, и о ратех, и о уставе земле-нем, и бе живя съ князи околними миром, съ Болеславом Пядьскымъ, и съ Стефаном угрьскым, и съ Андрихомь Чешь-ским»-1 А.А.Зимин, комментируя этот текст, пишет: «Итак, Владимир уже думает о "строе земленом", т.е. именно в его переломную эпоху князь и дружина все более и более оседают на землю. Летопись сохранила сведения о селах Владимира, в том числе Берестове. "Земляной устав" продолжал, очевидно, строительство княжеского хозяйства, начатое еще бабкой Вла­димира Ольгой».2 По мысли Л.В.Черепнина, «устав земляной» Владимира продолжал ту же политическую линию, которую наметила своими «уставами» и «уроками» княгиня Ольга. Ее задачей являлось, во-первых, укрепление власти над общин­никами-данниками, живущими на земле, считавшейся верхов­ной собственностью киевских князей; во-вторых, устройство вотчинного хозяйства на земле, перешедшей в дворцовую княжескую собственность».3 Но есть более удачные, на наш взгляд, объяснения, обращающие думы Владимира к задачам общегосударственного значения.4

Итак, в Древней Руси X в. домен обнаружить не удается, если под ним понимать больших масштабов княжеское хозяй­ство. В руках князей всего лишь несколько сел, заводившихся с промысловыми целями. Князь и дружина еще далеки от того, чтобы почувствовать тягу к земле, она пока остается вне сфе­ры их притязаний. В XI в. княжеское хозяйство несколько расширяется и перестраивается.

Следить за развитием хозяйства у князей XI в. значительно легче, чем в предшествующую пору, так как количество источников заметно увеличивается, они становятся полнее, раз­нообразнее. Из всех источников первое слово, конечно, нужно дать Краткой Правде в той ее части, которая именуется «Правдой Ярославичей». Естественно, что Б.Д.Греков княже­скую вотчину XI в. воссоздал главным образом по материалам Правды Ярославичей.1 Признавая за Правдой Ярославичей особое значение при исследовании вотчинного хозяйства XI в., приходится все же с самого начала поставить вопрос о пределах пользования памятником, т.е. проверить его потен­циальные возможности. Б.Д.Греков это, к сожалению, не про­делал.

Определяя состав и происхождение Краткой редакции Русской Правды, И.А.Стратонов когда-то верил, что она меха­нически объединила вполне самостоятельные памятники, дей­ствовавшие в судебной практике, подобно различным актам, дополняющим друг друга.2 Объединение разношерстных до­кументов «произошло на почве уже летописи, а сводчиками являлись авторы летописных сводов».3 Современное источни­коведение пришло к иным результатам. В отношении Правды сыновей Ярослава установлено, что она «в первоначальном виде до нас не дошла».4 Краткая Правда синтезировала зако­нодательные документы, составленные Ярославом и его сы­новьями. Крупнейший знаток Русской Правды М.Н.Тихо­миров отмечает: «Дошедшие до нас тексты Краткой Правда являются, несомненно, цельным памятником».5 «Для того, чтобы разделить Краткую Правду на два различных документа — продолжает М.Н.Тихомиров, — надо иметь уверенность в том что мы имеем в ней обычный сборник, в который были вписаны два памятника, лишь механически соединенные вме­сте Но как раз эта мысль и не может быть доказана, так как есть все основания думать, что дошедший до нас текст Крат­кой Правды представляет сборник, положивший в свое осно­вание несколько источников, которые соединены в один па­мятник после соответствующей переработки и редакционных изменений».1 Еще один крупнейший исследователь Русской Правды С.В.Юшков считал: «Правда Ярослава вместе с но­веллами Ярослава и Правда Ярославичей с новеллами Яросла­вичей существовали самостоятельно. Вероятно, наблюдались противоречия между их нормами или во всяком случае суще­ствовали различия в формулировках отдельных норм. Естест­венно, что в конце концов возникла настоятельная необходи­мость в объединении этих двух основных пластов, норм Рус­ской Правды. Была составлена так называемая Краткая Прав­да».2

Выработанный метод позволил разобраться в некоторых парадоксах уже внутри самой Правда Ярославичей. Замечено, в частности, что «раздел Краткой Правды, включающий ста­тьи 29 — 40, довольно сложен по своему составу». Таким об­разом, Правда Ярославичей распадается как бы на две части, из которых первая, собственно, и была плодом законодатель­ства детей Ярослава. Она завершалась постановлением о пе­нях за скот, т.е. ст. 28.4 После ст.28 «начинается новая часть Краткой Правды, позже присоединенная к Правде Ярослави­чей». Так выявляются дополнительные статьи, первоначально не связанные «с тем письменным памятником, который по существу и должен называться Правдой Ярославичей».1 Это — последний пункт нашего совместного пути с М.Н.Тихомиро­вым. Дальше автор приходит к заключению, с которым трудно согласиться: Правда Ярославичей якобы дополнялась «статья­ми определенного направления, составленными в защиту кня­жеских интересов».2

В нашей исторической литературе укрепилось какое-то однобокое представление о древнем русском законодательст­ве, придающее исключительные способности вотчинникам влиять на складывание норм права. Вместо живой картины со всеми ее противоречиями, замедлением, остановками, движе­нием вспять, осложняющими поступательное развитие обще­ства, подается скучный график, кривая которого однообразно ползет вверх, где от избытка феодальных испарений свобод­ному крестьянину-общиннику прямо-таки нечем дышать. Не снижаем ли мы воздействие трудовых масс на судьбы нашей истории, когда отдаем их на откуп произвольным выходкам власть имущих? В обществе, еще не завершившем процесс становления феодализма (а таким обществом и выступает Русь X-XI вв. в новейших исследованиях), «господствующий класс» не имеет достаточных средств для реализации в полном объеме своекорыстных планов и вынужден прибегать к осоз­нанным и неосознанным компромиссам как в законодательст­ве, так и в повседневной политике.

Узаконения, следующие за 28 статьей Краткой Правды, связывать только с княжескими интересами, не прибегая при этом к натяжкам, невозможно. Так, ст. 30 о «кровавом муже» с княжеским хозяйством ничего общего не имеет. Нельзя в статьях 29, 34 — 40 усматривать только княжеские прерогати­вы, они могли относиться ко многим лицам. Сопоставление ст.28 со статьями 31 и 40 показывает различие сфер их применения: в первом случае — это княжеский двор, во втором — любое другое хозяйство. Б.Д.Греков поставил ст.34 среди тех, которые охраняют домен князя. Довод один — высокий штраф за нарушение межи. «Столь высокий штраф, — читаем у него, — едва ли может относиться к крестьянской меже (за кражу княжеского коня — 3 гривны, за "княжую борть" — 3 гривны). У нас есть основания признать в княжеской вотчине наличие княжеской пашни».1 Конечно, у нас есть все данные говорить о княжеской пашне в Правде Ярославичей, но доста­точно ли оснований придавать столь решающее значение вы­соте штрафа? Сам Б.Д.Греков чувствовал зыбкость почвы, на какую стал. «Вообще исходить из штрафной сетки, — писал он, — применяемой к различным группам населения для опре­деления социального положения различных категорий населе­ния, — неосторожно».2 Разумеется, речь тут идет об ином предмете. Но сюжеты так близки!

Итак, для реконструкции княжеской вотчины, отраженной Правдой в Краткой редакции, придется ограничиться статьями 19 — 28, 32, 33, т.е. тем материалом, который законодателем поставлен в прямую связь с частновладельческими интересами древнерусского княжья.

Каким застаем мы княжеское хозяйство у Ярославичей? За минувшее столетие оно заметно выросло и усложнилось. Умножился и штат княжеской службы: помимо челяди, здесь мелькают холопы, разного рода управители — огнищане, ря­довичи, старосты и пр. Промыслы, как и прежде, не теряют значения. Краткая Правда недвусмысленно постановляет: «А в княже борти 3 гривне, любо пожгоуть любо изоудроуть».1 Значительное развитие получило скотоводство. Ст. 23 предпи­сывает: «А конюх старый оу стада 80 гривен, яко оуставил Изяслав в своем конюсе, его же оубиле Дорогобоудьци».2 Состав поголовья скота у князей показывает ст.28: «А за княжь конь, иже той с пятном, 3 гривне, а за смердеи 2 гривне, за кобылоу 60 резан, а за вол гривноу, а за корову 40 резан, а третьякь 15 коун, а за лоныциноу пол гривне, а за теля 5 резан, за яря ногата, за боран ногата». В том же направлении, хотя и несколько торопливо, идет ст. 21 Краткой Правды: «Аже оубиють огнищанина оу клети, или оу коня, или оу говяда, или оу коровье татьбы, то оубити въ пса место; а то покон и тивоуницоу».4 Мнения историков относи­тельно ст. 21 не отличаются единством.5 Одни полагают, что в ней разрешается убивать, подобно псу, огнищанина, застигнутого при воровстве, другие в ст. 21 усматривают расправу с убийцей огнищанина, охранявшего княжеское имущество. К последней интерпретации склоняются А.Е.Пресняков,6 Б.Д.Греков,7 Б.А.Романов,8 Л.В.Черепнин, С В.Юшков.1 В советской литературе противную точку зрения защищал М.Н.Тихомиров.2 Недавно его поддержал А.А.Зи­мин.3 Известно, что Б.А.Романов, выступая за гипотезу о рас­праве над убийцей огнищанина, исходил из явственного, как ему казалось, единства ст. 19 — 21, «предметом которых неиз­менно является убийство огнищанина».4 А.А.Зимин легко вы­явил слабое место данного принципа. «Но это единство, — за­мечает он, — сохраняется и при другой трактовке раздела, приобретая даже большую стройность: ст. 19 говорит о случае, когда за убийство огнищанина платит сам убийца, ст.20 — ко­гда платит вервь, а ст.21 — когда никто не платит, причем сло­ва «в пса место» означают, что если огнищанина убьют за кражей, то и пусть».5 Но варианты группировки ст. 19 — 21 по координирующему принципу этим не исчерпываются. Обстоя­тельства убийства огнищанина — еще одна основа объедине­ния данных статей: различие обстоятельств влечет за собой и некоторое своеобразие в установлении субъекта ответственно­сти и меры наказания. Все объяснения не исключают друг друга и располагают примерно равной степенью убедительно­сти. Стало быть, разгадку надо искать на иных путях.

М.Н.Тихомиров пытался решить дело способом текстоло­гических параллелей, относящихся к сходным ситуациям. Возражая Б.А.Романову, он писал: «Истинный смысл фразы "аже убиют...то убити в пса место" становится понятным, ко­гда мы обратимся к источникам, близким по времени появления и происхождению к «Русской Правде». В проекте догово­ра Смоленска с немцами середины XIII в. читаем фразу: «оже имуть русина вольного у вольное жены в Ризе или на Готь-ском береге, оже убьют, и тот убит». Смысл фразы совершен­но тот же, что и в «Русской Правде»: «если убили, то сделали правильно». Конечно, нет никакого основания думать, что в статье Смоленского договора речь идет не об убийстве воль­ного русина, пойманного у «вольной жены», а, наоборот, об убийстве того, кто мстил насильнику. Поэтому комментарий Б.А.Романова к рассматриваемой нами статье "Русской Прав­ды" следует отвергнуть».1 М.Н.Тихомиров ссылается также и на ст. 38 Краткой Правды, имеющую форму «аще убьют та­тя...то той убит», которая, по его мнению, опровергает выводы Б.А.Романова по ст.21.2 Для наглядности поставим в один ряд все интересующие нас выражения: «аже убьють...то убити» (.ст. 21 Кр.Пр.); «аще убьють...то той убит» (ст. 38 Кр.Пр.); «оже убьют, и тот убит» (Согл.Смоленска с Ригою и Готским берегом). Нетрудно заметить, что сходство в построении от­рывков не идет дальше их первой части («аже убьють» — «аще убьють» — «оже убьют»). Вторая же половина фразы не дает этого сходства с точки зрения грамматической: в ее состав входят совершенно разные формы, имеющие далеко не одина­ковую семантику. В первом случае («убити») имеем форму инфинитива, выступающую как в современном русском, так и в древнерусском языке со значением «действия, которое должно быть осуществлено»,3 то есть действия, которое еще не осуществилось, но обязательно должно произойти. Во вто­ром случае («убит») использована иная форма — страдательное причастие прошедшего времени со смыслом действия, совер­шенного в прошлом. Таким образом, в первом примере подразумевается действие, которое только должно свершиться, а во втором — которое уже совершилось. Поэтому А.Е.Пресняков справедливо недоумевал, отвечая своим противникам: «Непо­нятно, как можно убить во пса место уже убитого огнищани­на».1 Особенности грамматического построения ст.21 Краткой Правды целиком на стороне А.Е.Преснякова, поддержанного впоследствии Б.А.Романовым. Материал, предложенный М.Н.Тихомировым в комментарии к ст. 21, не выдерживает филологической критики и свидетельствует скорее о правоте А.Е.Преснякова — Б.А.Романова.

Правда Ярославичей, как мы заметили, показывает важные сдвиги в экономике, произошедшие в первую очередь за счет подъема скотоводства. Князья держали лошадей, волов, коров, овец. Упоминается и молодняк («третьяк», «лоныцина», «те­ля») — показатель возрастания поголовья скота. Разведение лошадей особенно занимало князей. Княжеский конь в Правде Ярославичей выдвигается на первый план. Коней к этому вре­мени накопилось немало, они ходили уже стадами под при­смотром конюхов рядовых и старших.2 Летопись поминает Сновида Изечевича, конюха Святополка Изяславича,3 и Дмит-ра, конюха Давида Игоревича.4 За овцами тоже требовался специальный уход, почему и возникает нужда в овчарах. Из летописи знаем о таком овцеводе — это «торчин, именем Бе-ренди, овчюх Святополчь».5

Если бы Правда Ярославичей умолчала о старосте ратай-ном, то о пашне у сыновей Ярослава мы, пожалуй, ничего бы не знали. Этот староста — единственный из княжих слуг, на­мекающий на существование запашки в хозяйстве князей. Он задержался в ст.24, которая гласит: «А в сельском старосте княжи и в ратаинем 12 гривне».1 Историки по достоинству оценили смутную фигуру управителя по ратайным делам, ус­тановив «наличие княжеской пашни, т.е. княжеской барской запашки».2 Но староста ратайный слишком проигрывает по сравнению со «старым конюхом у стада», чтобы доверить ему первую скрипку в хозяйственных предприятиях княжья, па­хотные поля у которых хотя и были, но не на них делалась ставка. Пашня здесь выполняет подсобную роль, а главная ложится на скотоводство, в первую очередь — коневодство. В споре Б.Д.Грекова с С.В.Вознесенским о значении земледелия в княжеском хозяйстве XI в. надо все же стать на сторону по­следнего. С.В.Вознесенский говорил: «Ясно, что ролья, или пахота, в княжеском хозяйстве стала играть известную роль много позже, чем бортничество и охота. Любопытно также отметить, что в Краткой Правде вообще выступает на первом месте не земледелие, а скотоводство и особенно коневодство, в котором господствующий класс был особенно заинтересо­ван».3

К показаниям Правды Ярославичей присоединяется Вла­димир Мономах, когда дает наставления детям своим в хлопо­тах по дому, стараясь увлечь их личным примером повседнев­ных трудов и всяческих бдений. «Весь наряд, и в дому своем то, — похваляется он, — я творил есмь. И в ловчих ловчий на­ряд сам есмь держал, и в конюсех, и о соколах и о ястрябех». О земледелии Мономах не проронил ни слова. Разумеется, это не значит, что пашни вовсе не было у него. Речь о месте ее в общем хозяйстве княжеского дома, «наряд» которого склады­вается главным образом из попечений о скотоводстве и охоте.

Таким образом, есть некоторые основания предполагать, что в отличии от X в. в княжеском хозяйстве в XI в. быстрыми темпами развивается скотоводство с уклоном в коневодство и появляется незначительная по размерам пашня с подсобной задачей. Это хозяйство является многоотраслевым, на перед­нем плане тут стоят разведение скота (лошадей преимущест­венно), бортничество и охота, а позади — земледелие. В чем причины перемен? Возникновение собственной запашки князя могло быть связано с увеличением его дворни, занятой пору­чениями и работой «по дому». Быстрый рост скотоводства объясняется доходностью этой отрасли хозяйства. Поспешное же разведение лошадей — не что иное, как отзвук и обострение внешнеполитической обстановки из-за наплыва к границам Руси сначала печенегов, а потом — половцев. Войны «бес пе-рестани» требовали оружия и коней. Князьям пришлось за­няться разведением лошадей для военных нужд, что отрази­лось, в частности, и в Правде Ярославичей. Потребность в ло­шадях была большая. Поэтому наряду с князьями поставкой их занимались смерды,1 чем, наверное, и разъясняется сосед­ство княжого коня со смердьим в ст. 28 Краткой Правды.

Та же озабоченность князей замечается в Пространной Правде. Но время внесло и некоторые перемены. Если Краткая Правда знает одного лишь «старого» конюха, то Пространной известен просто конюх (очевидно, рядовой конюх) и тиун «конюший» — какое-то подобие «старого» конюха из Правды Ярославичей. Голова обычного конюха оценивается в 40 гри­вен.2 За покушение на тиуна конюшего назначена более со­лидная сумма в 80 гривен.3 По поводу княжеского коня Про­странная Правда высказывается еще раз в ст. 45 и назначает плату за него на гривну больше, чем за остальных: «Паки ли лиця не будеть, а был княжь конь, то платити за нь 3 гривны, а за инех по 2 гривны».1 Эту разницу не обязательно понимать как выражение особых преимуществ князя, характеризующих его со стороны частновладельческих прав. Оборона страны — задача общегосударственная, задевавшая все общество, отчего княжеский конь, предназначенный преимущественно для во­инских потребностей, в глазах современников ценился выше, чем прочие.2

В княжеских селах содержалось огромное количество ло­шадей. «И оттуда шедше, сташа у Мелтекове селе, — расска­зывает книжник, — оттуда пославше и заграбиша стада Игоре-ва и Святославля, стада в лесе в Порохни: кобыл стадных 3000, а конь 1000». Большие запасы сена и фуража надо было заготавливать для таких внушительных косяков. Естественно, что в «сельце» у Игоря Ольговича стояло 900 стогов сена.4 По­головье лошадей и скота росло не только за счет хозяйствен­ных мер, но и вследствие нескончаемых войн с кочевниками, сопровождавшихся обильными полонами как людей, так и скота, включая лошадей.5 К аналогичному выводу пришел Г.Е.Кочин, изучавший данные о скотоводстве на Руси.1

Летописи различают коней «поводных», «сумных» и «то­варных».2 Набор мастей еще разнообразнее: белые, вороные, бурые, рыжие, пегие, сивые. Нет ли во всем этом некоторых элементов селекции? К сожалению, письменные свидетельства остаются пока в одиночестве, без археологического подкреп­ления, так как «степные и лесостепные лошади раннего же­лезного века оказываются практически не отличимыми по изученным признакам скелета от древнерусских лошадей. Та­ким образом, вопрос о породном составе степных и лесостеп­ных лошадей должен считаться неразрешенным и подлежа­щим дальнейшему углубленному исследованию».4

Но у историков русского коневодства есть все же некото­рые позитивные сведения. Разумеется, искать единства среди них — напрасный труд. Н.Зезюлинский, например, говорил о «заводском разведении» лошадей в Древней Руси как о смелой гипотезе.5 По мнению А.Степанова, напротив, «Россия искони страна коннозаводственная».6 И.К.Мердер и В.Э.Фирсов от­мечали, что «княжеское коневодство велось хотя и по старой косячной системе, но не без забот об улучшении табунов при

лону много и стада их заяша» (Там же, стб. 420); «и взяша скоты их, а с стады утекоша, яко всим воем наполнитися скотом» (Там же, стб.507); «веже их пойма, коне их и скоты их зая» (ПСРЛ, т. И, стб. 460); «наполни­тися до изобилья... и скоты и коньми» (Там же, стб,540); «взяша веже По-ловецкеи, много полона и конии» (Там же, стб.637); «ополонишася скотом и конии» (Там же, стб.673); «и ополонишася Ростислав и Черни Клобуце скотом и коньми» (Там же, стб. 677); «Василку же князю многи плены при-емшю, стада коньска и кобылья» (Там же, стб.746). посредстве иноземных производителей, что уже имеет некото­рое подобие коннозаводства».1 Определяя состояние животно­водства в Киевской Руси, М.Е.Лобашев писал: «В XII в. в княжеских хозяйствах скот зимой содержался в стойлах (хле­вах), а летом пасся в поле. В летописях при описаниях княже­ской челяди упоминаются пастухи, конюхи и овчары (овчухи). Это разделение труда по характеру ухода за скотом указывает на то, что уже в X — XII вв. у славян имелось пастбищное и стойловое содержание скота. Наличие последнего свидетель­ствует о более развитых формах скотоводства по сравнении с пастбищным содержанием, характерным для южного ското­водства».2 Существование различных пород лошадей в Древ­ней Руси М.Е.Лобашев считает вполне доказанным.3 При этом «значительное влияние на процесс породообразования лоша­ди, в отличие от других видов скота, оказала необходимость использования ее в военных целях».4 Вот почему развитие ко­неводства вытекало из нужд княжества-государства, а не из частной хозяйственной предприимчивости князей, как думал Н.Зезюлинский.5

Таким образом, можно констатировать, что в XI — XII вв. в княжеском хозяйстве рост животноводства шел быстрыми темпами. Особенно больших успехов оно достигло в области коневодства, развитие которого в значительной мере обуслов­ливалось военными потребностями древнерусских земель-княжеств. Скотоводство в хозяйстве князей было центральной отраслевой ветвью, ее основой, фундаментом.

По старому занимал князей и «ловчий наряд». В Ипатьев­ской летописи, например, читаем: «...на ту же зиму въшедшю Володимиру в Тисмяничю на ловы»; «Ростислав Ростисла-вич...еха с лобов от Чернобылья».1 Если приведенные известия могут быть поняты как указания на личное совершенствование князей в охотничьем деле, то другие определенно говорят о хозяйственном назначении охоты.2 Но по сравнению с живот­новодством охота обрисована в памятниках бледнее, что ука­зывает, вероятно, на различие их хозяйственной роли. Охот­ничий промысел, как и раньше, дополняется бортничеством. Ростислав отдает смоленскому епископу прощеников с медом, добычей которого, по всей видимости, они занимались.3 В се­ле Ясенском, переданном тому же епископу, сидел княжеский бортник.4 Князья держали специалистов-медоваров,5 изготов­лявших «прохладные» пития, столь любезные веселому нраву Руси, о чем в свое время с большим подъемом говаривал Свя­той Владимир.

Земледельческое производство не сделало таких заметных успехов, как животноводство. Больше того, сопоставление ст.24 Краткой Правды со ст. 13 Пространной, посвященных одному и тому же сюжету, создает впечатление какой-то тен­денции к статике в этой области: обе статьи ничем по существу не отличаются друг от друга. Но движение все-таки было, о чем повествует «Устав о закупах», выводя на земной круг релейного закупа. Правда, знакомство с ним мало что дает для уяснения вопроса, поскольку «Устав» в основном сосредото­чен на скандальных казусах, возникающих между господином и закупом. Известно только о работе «наймита» в поле.2 «Ус­тав о закупах» тем не менее позволяет предположить извест­ное расширение княжеского земледелия. Не надо, впрочем, преувеличивать произошедших сдвигов. Недаром смоленский князь Ростислав, наделяя вновь учрежденную епископию зем­лей, перечисляет угодья, связанные либо с бортничеством, ли­бо с рыболовством, либо со скотоводством, либо с огородни­чеством. Пашня в его перечне отсутствует.4 Вряд ли это слу­чайность. Если бы у Ростислава имелось много пашенной зем­ли, она, несомненно, фигурировала бы в грамоте. Видно бо­гатство князей заключалось не в пашнях и хлебе. Летописец, во всяком случае, так рассказывает о княжеских запасах, хра­нившихся в селе: «...идоста на Игореве селче, идеже бяше уст­роил двор добре. Бе же ту готовизни много; в бретьяничах и погребах вина и медове, и что тяжкого товара всякого до же­леза и до меди не тягли бяхуть от множества всего того выво-зити». Затем он упоминает гумно, где лежало 900 стогов. Что надо понимать под этими стогами, трудно сказать. В литера­туре чаще писали о том, что якобы в стогах хранился хлеб.6 С.В.Юшков же в данной связи замечал: «В сельце у Игоря Ольговича находилось 900 стогов сена».1 Мнение С.В.Юшкова, на наш взгляд, полнее соответствует действи­тельности. Не так просто представить себе столь огромное гумно, на котором можно было бы поставить 900 стогов хлеба. Слово «гумно», кстати, имело не только узкое специфическое значение, а употреблялось в смысле утолоченного, утоптанно­го места. Последнее значение, по А.Г.Преображенскому, было даже основным.2 Пояснение С.В.Юшкова хорошо смыкается с предшествующим летописным повествованием о тысячных косяках лошадей, принадлежавших князю Игорю и его брату Святославу. Сено на гумне «Игорева сельца» скорее всего и было заготовлено для них.

Заглянем теперь во двор к другому Ольговичу — Святосла­ву: «... и ту двор Святославль раздели на 4 части: и скотьнице бретьянице и товар, иже бе не мочно двигнути, и в погребах было 500 берковьсков меду, а вина 80 корчаг».

Значит, богатство множилось не за счет плодов земледель­ческого труда, а в результате накопления движимых ценно­стей, увеличения стад и эксплуатации промысловых угодий. Согласно Б.Д.Грекову, здесь прежде всего сказалось то, что «продукты сельского хозяйства еще не стали сколько-нибудь заметным товаром. Хлеб, во всяком случае на рынке, еще не играл сколько-нибудь заметной роли; внутренний рынок еще достаточно слаб, чтобы заставить землевладельца расширять свою сельскохозяйственную деятельность».4 Безусловно, ука­занная закономерность действовала в Киевской Руси. Но ошибочно думать, будто княжеское хозяйство строилось в глубо­кой изоляции от внешнего мира. Мы наблюдали, какое силь­ное воздействие на него .оказывала внешняя торговля, воен­ные события. Расширение княжеской запашки сдерживалось не только малым объемом внутреннего рынка, недоразвито­стью товарно-денежных отношений. Его стимул падал и пото­му, что личные потребности в хлебе князья главным образом удовлетворяли через кормления, полюдье, всевозможные да­ры. Это обстоятельство в нашей литературе или недооценива­ется или вовсе игнорируется. Поэтому мы считаем необходи­мым привести некоторые факты, подтверждающие важную роль кормлений в бюджете древнерусских князей. В 1110г., после кровавых усобиц, Владимир, Святополк и Олег «посла-ша слы своя к Володареви и к Василкови: «Пойми брата сво­его Василка к собе, и буди вама едина власть Перемышль. Да аще вам любо, да седита, аще ли ни, — да пусти Василка семо, да его кормим еде».1 Изгнать князя из волости — отнять у него хлеб: «Се бо мя выгнал из города отца моего. А ты ли ми зде хлеба моего же не хощеши дата». Или: «...брате и свату отчи-ну нашю и хлеб наш взял еси...»

В 1216 г Юрий «поклонися княземь Мстиславу и Володи-меру и рече: «братья, вам челом бью, вам живот дати и хлеба накормите»4. Следом за ним присмиревший Ярослав Всево­лодович обращается с подобной просьбой к брату своему Кон­стантину: «а сам, брате, накорми мя хлебом».5 Разумеется, не всегда князья получали поборы натурой. Ипатьевская лето­пись, например, рассказывает: «Роман же посла ко Рюрикови, рече ему: "отче, то ци про мене тобе не жити сватом своим и в любовь не внити, а мне любо ину волость в тое место даси, лоубо кунами даси за нее во что будеть была"».' Кроме того, термин «хлеб» мог обозначать доходы с волости вообще. Но появление термина первоначально было бесспорно связано с хлебной дачей, поступавшей от населения, подведомственного тому или иному князю, и являвшейся натуральной по форме платой за исполнение общественных функций, лежащих на княжеской власти. И чем ниже мы станем опускаться в пучину истории, тем непосредственнее смысл термина «хлеб». Тече­ние времени постепенно деформировало и видоизменило его, придало ему несколько расплывчатый вид, но полностью пе­реродить не успело и хлебные поставки вместе с другими про­дуктами сельскохозяйственного производства держались дол­го.

Ни о чем ином, как о привычной практике кормлений, не скажут следующие строки Ипатьевской летописи под 1238 го­дом: «Михаил иже за страх Татарьскыи не сме ити Киеву. Да­нил же и Василко вьдаста ему ходити по земле своей, и даста ему пшенице много и меду и говяд и овец доволе».2 В 1289 г. князь Мстислав уставил «ловчее на Берестьаны и в векы за их коромолу, со ста по две лукне меду, а по две овце, а по пяти-дцать десятков лну, а по сту хлеба, по пяти цебров овса, а по пяти цебров ржи, а по 20 кур, а по толку со всякого ста, а на горожанах 4 гривны кун». Натуральный характер платежей подсказан, конечно, всем предшествующим опытом, новое здесь — вид повинности, установленный в наказание берестья-нам за их мятеж, ибо раньше ловчее они не платили. Однажды «князь великий Андреи и вьсь Новгород дали Федору Михай-ловицю город стольный Пльсков и он ед хлеб. А како пошла рать, и он отъехал, город повьргя, а Новагорода и Пльскова поклона не послушал; приехав в село, Новгородьскую волость пусту положил, братию нашю испродал. Тобе, княже, не кърмити его новгородьским хлебомь, кърми его у себе... А Бо­риса Костянтиновича кърмил Новгород Корелою; и он Корелу всю истерял... А ныне серебра ему не вели емати. А тобе, гос­подине, новгородьскым хлебом не кърмити его».1 Понятие «хлеб» в данном примере несколько шире, чем само значение слова, оно включает и серебро. Однако будет неверно ограни­чивать состав «хлеба» одним серебром. Против такого ограни­чения говорят тексты последующих грамот, совершенных в Новгороде Великом: «А что серебро и хлеб князем великим не добра в Торъжку или на губах, а то князем великим не надо-бе», «а что серебро и хлеб великим князем в Торжку или на губах, а то великим князем не надобе». Следует, разумеется, отдавать себе отчет в том, что приведенные известия идут из XIII — XV вв., но тот факт, что они отражают архаические яв­ления, придает им значительную ретроспективную силу.

Волость, кормившая князя, совсем не случайно называется жизнью. Жить, жито, жизнь — все это однокоренные слова. 4 В летописной похвале князю Ярополку сказано: «...сии бо Яро-полк вда всю жизнь свою Небльскую волость и Деревьскую и Лучьскую и около Киева».5 Рогволод Борисович в 1159 г. по­шел «искать собе волости, поем полк Святославль, зане не створиша ему милости ему братья его, вземше под ним во­лость его и жизнь его всю».6

В междоусобных столкновениях князья неуклонно пресле­дуют стратегическую цель, сводившуюся к опустошению зем­ли — волости противника с тем, чтобы подорвать его экономические возможности, ослабить военную мощь и в конечном счете — сломить.1 Изяслав Мстиславич реально взвешивал об­становку, когда говорил: «...се: есмы села их пожгли вся и жизнь их всю и они к нам не выидуть».2 Разгоряченный Свято­слав хотел было выступить против Мстислава, да трезвые го­ловы из его дружины отсоветовали: «...они же рекоша, княже, не стряпая поеди, зде ти не о чем быти: нетуть ни жита, ни что, пойди в лесную землю».3 Недостаток хлебного продо­вольствия сковывал наступательные действия князей, вынуж­дая их отсиживаться в обороне, «в сторожах» земли своей. В 1193 г. осторожный Святослав вразумлял рвавшегося в поход нетерпеливого Рюрика: «Святослав же рече: ныне, брате, пути не мочно учинити, зане в земле нашей жито не родилося ныне, абы ныне земля своя устеречи».4

Факты, сведенные выше, весьма красноречивы, они пока­зывают, что древнерусские князья на хлебном довольствии стояли каждый в своем княжестве — волости.1 Корм хлебом, а нередко и другими сельскохозяйственными продуктами сдер­живал хозяйственную предприимчивость княжья, особенно в области зернового хозяйства. Незначительная княжеская за­пашка, запечатленная источниками, находит естественное объяснение в широко бытовавшей практике поставок зерна, которое поступало в закрома князей как своеобразная плата за несение ими общественных служб, главнейшие из которых — организация суда и военный «наряд». Эта практика была от­звуком далекой старины, когда только завязывалась власть князя — вождя племени или союза племен, кормившегося за счет добровольных приношений соплеменников. Постепенно эти приношения теряли непосредственно потребительский ха­рактер, переплавляясь в нечто, подобное натуральным налогам, смешивать которые с централизованной феодальной рентой нет оснований. В Киевской Руси мы и застаем кормления на стадии их сближения с налогами натурой. Им суждено было оказать глубокое воздействие на развитие частного хозяйства князей.

Киевская Русь. Оглавление

 
http://import-sigaret.net/ американские сигареты. Импортные сигареты американские.

 Copyright © ProTown.ru 2008-2015
 При перепечатке ссылка на сайт обязательна. Связь с администрацией сайта.